Все новости

Назар Ихсанов: Пулковская обсерватория снова станет источником новых проектов

Назар Ихсанов Наталия Михальченко/ТАСС
Описание
Назар Ихсанов
© Наталия Михальченко/ТАСС

Пулковская обсерватория в Санкт-Петербурге – одна из главных площадок страны в области фундаментальных научных исследований звездного неба – в последнее время больше обсуждалась в СМИ в связи c проблемами, мало имеющими отношение к небесной механике и эволюции звезд. Сначала обсерватории, находящейся в уникальном месте, утвержденном еще Николаем I на Пулковских высотах к югу от северной столицы, угрожало масштабное жилищное строительство. После появились концепции организации на ее территории музейно-просветительского комплекса-парка. В мае 2016 года в обсерватории прошли выборы директора. Новый руководитель должен выбирать между музейной тишиной и научным горением, пройти "через тернии к звездам".

О том, почему обсерватории важны внегалактические исследования, в чем преимущество небольших телескопов перед гигантским астрономическим оборудованием, почему лучшие места для наблюдения за звездами для нас находятся в Азии, а не в Латинской Америке и зачем нужно вернуть астрономию в школы, рассказал в интервью ТАСС новый директор Пулковской обсерватории Назар Ихсанов, сам выросший в семье, где по-старопетербургски в слове астроном ставят ударение на первое "о".

Пулковская обсерватория в ХIХ веке была центром научного притяжения для всего мира, в XX веке она была источником идей для создания лучших советских астрономических инструментов. Сейчас о Пулкове часто говорят как о музее. Назар Робертович, как вы относитесь к идеям музеефикации обсерватории?

– Для меня самого Пулковская обсерватория – это целая жизнь. Я потомственный астроном, мои родители работали в Пулковской обсерватории: отец – астрофизик, начинал с изучения галактик, но потом переключился и 30 лет занимается Солнцем, сейчас он советник отдела, мама – радиоастроном. Я был третьим ребенком в семье: старший брат и сестра астрономами стать не захотели, и у меня уже выбора не было, я начал заниматься астрономией. В этой обсерватории я родился и вырос. Когда были выборы директора, я обращал внимание коллег на то, что ценность обсерватории не только в том, что она является историческим архитектурным наследием. Главная ценность в том, что она продолжает быть одним из влиятельных институтов Академии наук, а наше отличие от остальных в том, что у нас представлены практически все, за исключением внегалактики, разделы современной астрономии.

Многие люди и идеи вышли из стен Пулковской обсерватории. Крымская обсерватория – детище Пулковской, она начиналась на хвосте горы Кошки, близко к Черному морю, в поселке Симеиз, затем основная база переместилась в поселок Научный между Симферополем и Бахчисараем.

И Специальная астрофизическая обсерватория, оба ее главных инструмента – БТА и РАТАН-600 (уникальные телескопы – прим. ТАСС) – это тоже продукт деятельности Пулкова. Говорим о 6-метровом телескопе БТА, вступившем в строй в 1975 году и 18 лет державшем пальму первенства в мире среди больших телескопов, вспоминаем пулковских оптиков, в том числе и Дмитрия Дмитриевича Максутова. Этот телескоп, и на сегодня самый крупный в стране, создавался при непосредственном участии выдающихся ученых, работавших в нашей обсерватории.

Когда говорим о крупнейшем в мире радиотелескопе РАТАН-600, вспоминаем Семена Иммануиловича Хайкина. Им был изобретен Большой пулковский радиотелескоп (БПР), ставший предшественником РАТАНа. От круглой чаши 110-метрового телескопа он взял лишь одну полоску шириной три метра и поставил ее на землю. Получилось, что вот эта "полоска" в одном из направлений (по одной координате) видит звезду как полноценный 110-метровый телескоп. Моя мама была одним из первых наблюдателей на этом радиотелескопе. Им впервые удалось показать, что на Солнце есть источники радиоизлучения, размер которых намного меньше самого Солнца (так называемые локальные радиоисточники). Это было открытие, так как до этих наблюдений считалось, что радиоизлучение идет от всего солнечного диска, а БПР, "нарезав" Солнце на "дольки", заставил изменить прежнюю точку зрения.

Результаты первых наблюдений БПР легли в основу кандидатской диссертации моей мамы, о защите которой даже сообщила газета "Известия". Потом идеи, опробованные на БПР, были использованы при строительстве значительно большего по размерам РАТАН-600 Специальной астрофизической обсерватории. Интересно, что в лихие 90-е годы, когда все растаскивали по винтикам, 11-метровые щиты с РАТАНа пытались утащить и приспособить для устройства огородов жители окрестных деревень. Причем, очень мудрый наш народ, поставили щиты с северной стороны, уклонив немножко, чтоб грядку грело. Удивительное дело, не просто как железку, а поставили их правильно – тоже астрономическое использование. Говорят, урожаи хорошие пошли. Потом эти щиты астрономы собирали по огородам.

Это не секрет, что вместе с крупными проектами из обсерватории уходили и многие сильные ученые. Это болезненно отражалось на научной атмосфере в ней. Но и сегодня потенциал и традиции у обсерватории не иссякли, и еще рано превращать ее в музей.

Что нужно, чтобы Пулковская обсерватория вновь стала источником научных идей и вернула былую славу первооткрывателя?

– Неожиданный стратегический маневр – в традициях обсерватории. В ней почему-то всегда зарождался новый проект. По-видимому, сами стены Пулкова этому способствуют.

Мне кажется, что новый запал идей вполне возможен. Есть и хорошие студенты, и люди, альтруистически настроенные. С них все начинается. В конце прошлого века они массово уезжали за рубеж в поисках благополучия. Сейчас ситуация несколько изменилась.

В 2006-2008 годах с одобрения Владимира Путина был запущен пилотный проект повышения зарплат и благосостояния научных кадров. В этот момент, когда стали более-менее платить зарплату и люди смогли хотя бы существовать на те деньги, которые им платят, "лед тронулся". Стали появляться первые государственные гранты. Наступил период подъема. Всем стало казаться, что вот-вот все станет хорошо. Многие ученые задумались над перспективой возвращения в Россию, некоторые вернулись. Рост оптимизма в научной среде продолжался вплоть до последнего кризиса. Сейчас нелегко, но мы все еще с оптимизмом смотрим на развитие обсерватории и науки в целом.

– Назар Робертович, какие программные цели в развитии обсерватории вы перед собой ставите в должности директора?

– В Пулковской обсерватории представлены практически все разделы современной астрономии: астрофизика, астрометрия, небесная механика, исследование Солнца, – у нас есть специалисты во всех областях. Поэтому, если мы сохранимся как институт с разнообразной научной тематикой в ближайшие три года до нашего 180-летия, это уже будет хорошим достижением. Я буду вполне доволен. Это можно считать программой минимум, которую я хотел бы выполнить на посту директора.

У нас в обсерватории есть только одно небольшое упущение – нет внегалактических исследований. Я намерен исправить этот недостаток. Галактики – это настоящие кирпичики Вселенной. В отличие от одиночных звезд, расстояния между отдельными галактиками сопоставимо с их собственными размерами. Поэтому они способны между собой активно взаимодействовать. Порой это приводит к уникальным новым и очень красивым объектам, таким, например, как галактики с полярными кольцами. Это недавно открытый тип галактик, в которых внешнее кольцо из газа расположено перпендикулярно к основному звездному диску.

Такое кольцо никак не может образоваться в ходе эволюции одной изолированной галактики. Оно продукт взаимодействия двух галактик, фактически пытающихся поглотить одна другую. Помните, недавно Роскосмос сообщал, что и нашу галактику Млечный Путь будет поглощать другая галактика – Туманность Андромеды. К счастью для нас, это произойдет не скоро – через 4 млрд лет.

При этом наша Галактика тоже "не дает покоя" своим соседям – галактикам, называемым Магеллановы Облака, потихоньку перетягивая с их периферии пыль и газ.

Исследование взаимодействующих галактик активно ведется, в частности в стенах астрономического отделения Санкт-Петербургского госуниверситета – основного поставщика кадров нашей обсерватории. Мне кажется, что нам было бы полезно поддержать исследования в этой увлекательной и чрезвычайно важной для современной астрофизики тематике.

 В научных кругах идет дискуссия о целесообразности для России вступления в Европейскую южную обсерваторию (ESO) с наблюдательной базой в Чили. Вступительный взнос оценивается как равный всем затратам России на астрономию. Какова ваша позиция в этом вопросе? 

– Я никогда не был большим сторонником чисто формального вступления в Европейскую южную обсерваторию. К этому вопросу лучше подходить прагматично. Если абстрагироваться от политики, я предпочел бы поставить телескоп в Средней Азии. Наблюдательная база Европейской южной обсерватории славится своими 8-метровыми телескопами, которые находятся в Чили. Но много ли у нас будет возможностей на них наблюдать?! В Средней Азии астроклимат не хуже, чем в Чили, а она намного ближе расположена к нам. В советское время проводились исследования по всей Средней Азии, на Кавказе, в Армении, в Азербайджане. В двух из найденных точек – Санглок в Таджикистане и Майданак в Узбекистане – астроклимат не хуже чилийского.

С другой стороны, в Южной европейской обсерватории есть большое количество телескопов относительно небольшого размера, которые в настоящее время законсервированы из-за отсутствия финансирования. Я несколько лет назад попросил одного из наших коллег, который отвечает за связь с Европейской южной обсерваторией, узнать о возможности использования этих телескопов. Выяснилось, что это возможно, только надо со своим прибором приехать. И тогда можно в общем-то за небольшую плату, намного дешевле того, что нужно платить за участие в самой обсерватории, проводить наблюдения и многие задачи решать менее затратно и самостоятельно.

Как продвигается проект расконсервации телескопа Максутова в Чили, принадлежащего Пулковской обсерватории?

– На наш телескоп в Чили выделение средств из текущего скромного бюджета обсерватории невозможно, пока не будет подписано международное соглашение о сотрудничестве между Россией и Чили. Гораздо лучше идут дела с возобновлением работ в нашей обсерватории в Боливии, там на уровне МИД идут консультации. Задачи в Боливии те же, что и в Чили, – составление атласа южного неба, но в Боливии астроклимат существенно хуже. Не такой астрономический рай, как в Чили. Обсерватория в Боливии в рабочем состоянии, недавно ее директор Радольфо Сальес защитил кандидатскую диссертацию в Пулковской обсерватории.

– Что такое длинный ряд наблюдений за объектами Солнечной системы и в каких сферах жизни уже сегодня можно его использовать?

– Длинный ряд наблюдений – это астрономические наблюдения, которые позволяют более точно определить траектории движения тех или иных небесных тел.

Для чего это надо? Это может быть решение фундаментальных вопросов о композиции окружающего нас пространства Солнечной системы, более фундаментальных вопросов гравитации, но это и важнейший момент в исследовании дальнего космоса.

Если, допустим, мы хотим запустить космический аппарат в район Юпитера, то рассчитать траекторию движения этого аппарата, не имея данных о спутниках планет, затруднительно. В космосе каждый грамм может оказаться лишним, а если нет точного расчета, космическому аппарату придется много и непредсказуемо маневрировать. Чем дальше будем лететь, тем важнее для расчетов наблюдение тел, которые определяют гравитационное поле в отдалении, в значительном отдалении.

В прошлом веке казалось, что Солнечная система хорошо изучена. Но XXI век преподнес много сюрпризов. Обнаружено пространство, где роятся кометы, открыты новые карликовые планеты, облако Оорта. Стало очевидным, что еще огромное количество объектов находится на значительном удалении от Солнца – на границе влияния его гравитационного поля.

Астрономия отличается от физики тем, что у нас нет возможности поставить эксперимент. Мы не можем экспериментировать с Солнцем, со звездами. Мы не можем вторгаться в условия, в которых эти объекты существуют. Вместо этого мы исследуем эволюцию – свойства объектов одной природы, имеющих разный возраст. В нашем распоряжении миллионы и миллиарды звезд – большая статистика, позволяющая без непосредственного вмешательства узнать, как в разных ситуациях ведет себя природа. Даже если говорить о Солнечной системе, то и в ней большое количество объектов, многие из которых до сих пор остаются неоткрытыми. Об их существовании мы можем судить, лишь изучая поведение видимых тел и делая расчеты на основании фундаментальных физических законов движения. Но такие расчеты неоднозначны. Помочь могут лишь регулярные систематические наблюдения, проводить которые на крупных телескопах нереально и непрактично. На помощь приходят малые телескопы, которыми располагает, в частности, наша обсерватория. За долгую историю существования нашей обсерватории удалось накопить уникально длинные ряды наблюдений, позволяющие существенно повысить точность расчетов. Для науки ценность такого наблюдательного материала сопоставима с ценностью, например, Исаакиевского собора для культуры и общества – он образует пространство.

Вы много работали за рубежом: в Германии, Южной Корее, Великобритании, США. Чем отличается научный мир в России и на Западе, откуда мы перенимаем моду на погоню за публикациями?

– Я окончил Ленинградский университет, физический факультет, написал диплом в Институте космических исследований и здесь, в Пулковской обсерватории, стал аспирантом, защитил кандидатскую диссертацию.

Некоторое время работал в Специальной астрофизической обсерватории, потом начались 90-е годы. Пришлось ездить с лекциями по институтам Европы. В 1997 году я получил стипендию фонда Александра фон Гумбольдта и надолго выехал за рубеж. В Германии работал в Мюнхене и Бонне в институте Макса Планка, затем в Южной Корее, в Национальном институте астрофизики и космических исследований, в Кембриджском университете в Англии, в НАСА, в центре имени Дж. Маршала, где Вернер фон Браун работал над проектом "Аполлон". Это было очень интересно и полезно. Я очень доволен, что по необходимости и из любопытства пожил в разных странах. После почти 12 лет работы за рубежом в конце 2010 года я вернулся в Россию.

Могу сказать, что главное отличие Запада от России в том, что там культура научных школ в значительной степени осталась в прошлом. Молодые ученые часто меняют место работы, и это считается плюсом.

В России традиция научных школ продолжается. Например, в ФТИ им. А.Ф. Иоффе есть школа члена-корреспондента РАН Дмитрия Георгиевича Яковлева, которая регулярно проводит великолепный семинар. В ней работают и воспитываются очень сильные астрофизики-теоретики. Они, конечно, посещают конференции и выезжают на некоторое время работать за рубеж, но основная движущая сила их прогресса – это дискуссии между собой. В этом "котле" рождаются новые идеи и методы, и происходит постоянное развитие научной мысли. Вот этой сферы неформального общения, дружеской конкуренции на Западе часто не хватает.

Ключевые университеты, к примеру Кембриджский и Оксфордский, не используют наукометрию в качестве основной оценки при подборе своих кадров. Они уверены, что их профессура достаточно квалифицирована, чтобы самостоятельно оценить достоинства деятельности и научный потенциал того или иного ученого.

Исторически идея системы институтов Макса Планка в Германии состояла в том, чтобы собрать вокруг активно работающего сильного ученого, вернувшегося из Америки после Второй мировой войны, коллектив, помогающий развить как можно больше из его идей. Предполагалось, что после ухода директора на пенсию институт будет расформирован, и создан новый, под другого ученого. В реальности эта идея не сработала. Институты за время своей деятельности воспитали много хороших и ценных специалистов, выбрать лидера из которых оказалось делом не таким простым. Возник вопрос о критериях, по которым следует выбирать нового лидера. Так в научную среду стала входить заменившая мнение ученых наукометрия (дисциплина, изучающая эволюцию науки, в том числе через статистическую обработку научной информации – количество научных статей, цитируемость – прим. ТАСС).

Мы пытаемся перенять с Запада эту моду оценки методами формальной наукометрии нашего научного сообщества. На передний план при этом выходит не ценность обнародованной научной идеи или метода, а такие параметры, как рейтинг журнала, в котором она опубликована, и степень готовности научной аудитории воспринять изложенный результат. Если результат опережает свое время и потому непонятен современникам, как, к примеру, было с учением Коперника, то с точки зрения наукометрии такой результат нежелателен.

Во времена Моцарта и Сальери Моцарт не котировался, а Сальери был самым цитируемым, самым исполняемым. А теперь где его услышишь? В эпоху атомных проектов, ракетных проектов никого не волновало, сколько у кого статей, – нужен был продукт. Любая идея была востребована, любой расчет.

Понять, в какой степени ценен тот или иной результат, под силу лишь специалистам, объединенным в научную школу, имеющую традиции и высокую научную культуру. А в отсутствие таковых остается лишь формальная наукометрия.

 Молодежная организация "Мир" собрала 10 тысяч подписей за возвращение предмета "астрономия" в школьную программу, а как вы относитесь к этому предложению, что может дать наука о звездах школьникам? 

– Мотивы, по которым астрономию вычеркнули из школьной программы, для меня до сих пор остаются загадкой. Я учился по учебнику Воронцова-Вельяминова (Б.А. Воронцов-Вельяминов, автор ряда учебных пособий по астрономии – прим. ТАСС). Мне было очень интересно, хотя и непросто, вычислять координаты звезд, делать всевозможные преобразования. Знаю, что людям, которые вошли в разные области науки, даже гуманитарные, эти знания очень пригодились.

Возможно, учебник советских времен был хотя и хорош, но сложноват для школьников. У нас не каждый студент на первом курсе настолько хорошо знает предмет, что расскажет весь материал этого учебника. Может быть, стоило наполнить учебник более увлекательными задачами, например как взвесить Землю без весов? Ведь, чтобы взвесить Землю, нужно знать закон всемирного тяготения. Шарики кидать почти как Галилей. Или еще задача: вы оказались где-то и вам хочется узнать, сколько весит та планета, на которой вы оказались.

Конечно, это непросто сделать без передвижений, но очень здорово развивает мышление в логическом плане. Астрономия – это игра ума и воображения. Я думаю, что это очень большая ошибка, когда исключили этот предмет из школьной программы, лишив многих детей интересного развлечения. Чтобы вернуть астрономию, видимо, нужно написать новый учебник.

Беседовала Наталия Михальченко